В Северной Осетии спор о границах допустимого поведения перерос в публичную травлю женщин, публикацию их личных данных и угрозы расправой. Участники «Кавказской общины» называют свою деятельность защитой национального достоинства от культурной деградации и ассимиляции. Их противники видят в ней попытку присвоить себе право судить, унижать и наказывать других от имени всего народа.

Новый виток конфликта начался после того, как участники сообщества обратили внимание на страницу уроженки Северной Осетии Карины Кодзаевой. Поводом стало видео, на котором девушка позировала в джинсах и майке. Авторы канала расценили публикацию как оскорбление памяти предков и нарушение традиционных норм.

Вслед за критикой в сети появились личные данные девушки, включая предполагаемый адрес, а также угрозы ей и родственникам. Ее страницу заполнили оскорбительные комментарии, после чего профиль был закрыт.

История получила широкую огласку после вмешательства Ксении Собчак. Она записала обращение к главе Северной Осетии Сергею Меняйло и потребовала публично высказаться о происходящем, проверить деятельность «Кавказской общины» и пресечь призывы к насилию.

«Да, у вас есть свои традиции, но, кажется, призывы лишать здоровья и жизни женщин — это не то, на что вы как глава должны закрывать глаза», — заявила Собчак.

Она также призвала заблокировать канал за разжигание вражды по национальному и половому признакам. На момент публикации первых сообщений Сергей Меняйло и правоохранительные органы республики ситуацию публично не комментировали.

К моменту подготовки этого материала Telegram-канал «Кавказская община» уже был недоступен. В сообщении платформы причиной блокировки названы нарушение правил сообщества и призывы к насилию. При этом в сети сохранились отдельные публикации, скриншоты и аудиозаписи его участников.
 

От «замечаний» до угроз

«Кавказская община» появилась в январе 2026 года. В опубликованном манифесте ее авторы называли сообщество «крепостью для тех, кто ставит честь выше лайков» и обещали «вернуть уважение к нашему дому».

Участники движения заявляли, что не разделяют кавказцев по национальному признаку и намерены защищать справедливость. Одновременно они объявили о намерении контролировать публикации блогеров, артистов и других публичных людей, чтобы дети не видели «пошлых танцев и пустых шуток».

Главной целью провозглашалось «очищение Кавказа от клоунов и позора». Однако на практике роль судей взяли на себя сами администраторы: именно они определяли, какая одежда, профессия, татуировка, танец или высказывание соответствуют традициям, а какие якобы позорят весь народ.

Одновременно с Telegram-каналом в Instagram появился аккаунт «На Кавказе эскорта нет». Там публиковались фотографии и видео женщин, которых авторы считали нарушительницами общественной морали.

Объектами кампании становились девушки в открытой одежде, танцовщицы, обладательницы татуировок, предпринимательницы и публичные фигуры. Их называли «эскортницами» и другими оскорбительными словами, а подписчикам предлагали участвовать в коллективном порицании.

Среди подвергшихся нападкам оказались руководитель владикавказской школы танцев Диана Погорелова, предпринимательница Алана Сонце и сотрудники студии пол-дэнса. Преследовали и мужчин, выступавших против травли или поддерживавших феминистские взгляды.

По данным «Поля зрения», схема обычно выглядела одинаково: администраторы находили страницу женщины, писали ей, провоцируя на эмоциональный ответ, а затем использовали переписку для новых публикаций. Контент распространялся через связанные аккаунты и попадал в крупные региональные паблики.

Угрозы не ограничивались абстрактными обещаниями «пристыдить». В комментариях предлагали избивать женщин, брить их наголо, ставить на колени и расправляться с родственниками. Публикация адресов превращала интернет-травлю в реальную угрозу безопасности.

Именно здесь принципиальная граница между общественной дискуссией переросла в преследование. Критики действий «блюстителей нравов» настаивают, что вопросы сохранения культуры, поведения публичных людей и влияния социальных сетей можно обсуждать. Но ни традиция, ни патриотизм, ни религиозные убеждения не дают частной группе права собирать персональные данные, выносить человеку приговор и призывать к насилию, заявляют критики группы.
 

Что говорят сами «борцы за нравственность»

Позиция участников сообщества, однако, не сводится только к желанию контролировать женщин. За агрессивной формой просматривается более широкий страх — что Северный Кавказ постепенно теряет собственное культурное лицо, а национальные традиции превращаются в декоративный фольклор.

Один из публичных сторонников движения, художник Фред-Ас Бетанти, заявлял, что считает подобные публикации не травлей, а «замечаниями» людям, которые служат примером для молодого поколения.

По его словам, старейшины, общественные организации и государственные структуры перестали реагировать на поведение, которое часть жителей считает неприемлемым. Поэтому эту роль, как он утверждал, взяли на себя «неравнодушные» активисты.

«Кто-то же должен говорить об этом», — объяснял он.

С этой точки зрения вызывающий контент воспринимается не только как личный выбор человека. Его трактуют как публичное унижение общины и еще один признак того, что ассимилированные жители забывают свои корни.

Бетанти признавал, что участников сообщества обвиняют в чрезмерном внимании к женщинам, хотя в регионе достаточно других проблем. Но, по его мнению, эти проблемы освещают другие люди, тогда как культурная деградация остается без ответа.

При этом он допускал государственные штрафы за «неподобающее поведение» и говорил, что нарушителей следует публично порицать. Одновременно собеседник «Поля зрения» признал, что «Кавказская община» начала переходить границы и все чаще действовала ради резонанса.

Эта позиция позволяет понять мотивы сторонников движения, но не оправдывает его методы. Тревога за язык и культуру может быть искренней. Однако попытка сохранить их через унижение женщин превращает традицию из живой системы ценностей в инструмент принуждения.
 

Почему спор вышел далеко за пределы одного видео

В сохранившейся аудиозаписи один из сторонников сообщества говорит не столько о конкретной девушке, сколько об утрате осетинами права самостоятельно определять свою жизнь.

Он утверждает, что решения о том, «как жить, любить, страдать», кого поддерживать и как проводить национальные обряды, принимают за осетин посторонние люди. В его представлении республика теряет собственную субъектность, а «осетинская религия» и традиции не получают той же защиты, что христианство или ислам.

Автор записи воспринимает обращение Собчак к Меняйло как напоминание о подчиненном положении региона и доказательство того, что федеральный публичный центр может определять допустимые формы осетинской идентичности.

В записи звучат грубые оскорбления, в том числе в адрес женщин и русских пользователей. В ней также присутствует риторика коллективного противостояния и фактическое оправдание агрессии. Но сводить весь монолог только к ксенофобии означало бы не заметить источник раздражения: ощущение, что местная культура постепенно лишается собственного пространства, а ее носителям оставляют лишь право на костюмы, танцы и официальные праздники.

Это чувство не возникло в социальных сетях. Оно связано с многолетней централизацией российского государства и сокращением культурной автономии республик.
 

Родной язык как факультатив

Одной из наиболее болезненных тем остается положение национальных языков.

После изменений в федеральном законе «Об образовании» выбор изучаемого родного языка стал осуществляться по письменному заявлению родителей. Русский при этом также может быть выбран как родной. Формально закон сохраняет возможность изучать языки народов России, однако обязательность такого обучения для всех школьников республик исчезла.

Для федерального центра эта модель объясняется правом семьи самостоятельно выбирать язык образования. Для национальных активистов она означает другое: язык большинства страны располагает развитой инфраструктурой, огромным медиарынком и фактически обязателен во всех сферах, тогда как малые языки поставлены в зависимость от заявления родителей, возможностей конкретной школы и наличия преподавателей.

В результате формальное равенство выбора работает в пользу русского языка. Родители нередко отказываются от осетинского ради дополнительных часов по предметам, которые потребуются на экзаменах. Администрации школ могут воспринимать преподавание родного языка как нагрузку, которую проще сократить. Сам предмет постепенно перемещается на периферию учебного расписания.

Противники реформы еще в 2018 году предупреждали, что добровольная модель может привести осетинский язык к катастрофическому сокращению числа носителей. Они указывали, что язык, который ребенок почти не слышит в школе, со временем перестает быть полноценным средством общения и сохраняется главным образом в символической сфере.

Официальная позиция при этом состоит в том, что федеральное законодательство по-прежнему гарантирует возможность изучения государственных языков республик и получения образования на родных языках. В Северной Осетии власти также заявляют о необходимости сохранять и развивать осетинский.

Проблема, таким образом, заключается не только в букве закона, но и в неравенстве ресурсов. Русский язык необходим для поступления в университет, государственной службы, работы в крупных компаниях и доступа к общенациональным медиа. Осетинский же все чаще остается семейным или церемониальным языком.

Когда национальный язык слабеет, а культурная политика формируется сверху, возникает защитная реакция. Часть общества пытается искать признаки национальной устойчивости там, где их проще всего контролировать: в одежде женщин, семейном поведении, свадьбах, похоронах и социальных сетях.

Но это ложный выход. Запретив девушке танцевать или носить майку, невозможно вернуть часы осетинского языка в школы, создать современную национальную литературу, поддержать театр, кино или независимую культурную дискуссию.
 

Единая идеология вместо многообразия

Российская модель управления республиками в последние годы становится все более централизованной. Региональные руководители обязаны демонстрировать прежде всего лояльность федеральному центру, тогда как самостоятельная национальная политика часто воспринимается как потенциальный сепаратизм.

На публичном уровне поддерживаются безопасные формы этничности: народные праздники, национальная кухня, костюмы, танцевальные ансамбли и прославление предков. Гораздо сложнее обстоят дела с темами реальной политической субъектности, языка, исторической памяти и права региона самостоятельно определять культурные приоритеты.

Это создает парадокс. Москва требует от республик встроиться в единую государственную и идеологическую систему, но одновременно призывает сохранять «традиционные ценности». В результате традиция теряет общественные институты и язык, зато превращается в средство дисциплинирования частной жизни.

Так рождается своеобразный суррогат национального движения: вместо борьбы за школы, издательства, культурную автономию и развитие языка — борьба с татуировками, танцами и женской одеждой.

При этом федеральный патриотизм не может автоматически считаться нравственной альтернативой подобным группам. Государство, которое сокращает пространство для региональной самостоятельности и не всегда эффективно защищает жертв домашнего и публичного насилия, само создает условия для появления неформальных «судов чести».

Но и абстрактный псевдолиберализм, при котором любую обеспокоенность сохранением культуры объявляют дикостью, не предлагает решения. Он только усиливает ощущение, что жителей Кавказа призывают отказаться от собственной системы ценностей ради унифицированного столичного образа жизни.
 

Женщины ответили теми же методами

Весной против участников кампании выступила анонимная группа активисток. Они получили контроль над Instagram-аккаунтом «На Кавказе эскорта нет», удалили персональные данные подвергавшихся травле девушек и переименовали страницу в «На Кавказе травли нет».

После этого ресурс стал публиковать материалы о домашнем насилии, преследовании женщин, угрозах и двойных стандартах самих «защитников нравственности».

Активистки начали собирать информацию о создателях прежнего паблика и применять против них их же методы. Они объяснили это тем, что обращения к государственным органам не давали результата, а многие администраторы находились за пределами России.

Такой ответ получил поддержку части жителей республики: аудитория страницы выросла до десятков тысяч подписчиков. Однако сами активистки признавали, что некоторые публикации могут быть неэтичными. По их словам, речь шла о вынужденной обороне в ситуации, когда государство не пресекало угрозы.

Симметричный ответ оказался эффектным, но он также не решает главной проблемы. Деанонимизация, взломы и публикация компромата воспроизводят ту же логику коллективной расправы, против которой выступают авторы страницы. Разница в целях не отменяет опасности метода.
 

Травля существует не первый год

Кампании против женщин за «неподобающее поведение» регулярно появляются в разных республиках Северного Кавказа. С развитием социальных сетей местные паблики начали публиковать фотографии девушек без их согласия, обсуждать одежду, личную жизнь и приписывать им сексуальные услуги.

В Северной Осетии подобные конфликты неоднократно выходили за пределы интернета. Туристок выгоняли из общественных мест из-за короткой одежды, людей избивали за татуировки и внешний вид, а публичных фигур заставляли записывать извинения.

Одним из самых известных случаев стала травля комикессы Арины Лолаевой и Александра Ни после шутки об осетинском пироге в 2021 году. Оба были вынуждены публично извиняться, а мать Лолаевой, по ее словам, уехала из республики. Информация о полноценном расследовании угроз так и не появилась.

Эти случаи показывают, что «Кавказская община» не создала проблему с нуля. Она лишь собрала существующие настроения, придала им организационную форму и усилила с помощью социальных сетей.
 

Кто имеет право говорить от имени традиции

Главный конфликт развернулся не между «современными женщинами» и «традиционным Кавказом». Он идет вокруг права определять, что вообще считается традицией и кто может говорить от имени целого народа.

Создатели «Кавказской общины» присвоили себе роль хранителей осетинской и общекавказской нравственности. Но у них нет ни выборного мандата, ни признанного общественного статуса, ни права назначать наказания.

Тем более сомнительно, что национальную культуру способны представлять люди, которые используют женоненавистнические оскорбления, угрожают расправой и подменяют разговор о языке и исторической памяти контролем над чужим телом.

В то же время попытка представить всю тревогу за традиции исключительно проявлением дремучести также была бы ошибкой. На Северном Кавказе действительно существует проблема культурной унификации. Национальные языки теряют позиции, исторические вопросы вытесняются из публичного обсуждения, а республики все глубже включаются в единую вертикаль власти.

Но сопротивление денационализации не обязано принимать форму насилия над женщинами. Сохранение народа начинается не с длины юбки, а с языка, образования, памяти, литературы, свободы культурной дискуссии и способности общества самостоятельно развивать свои институты.

Угрозы в адрес девушек не защищают Кавказ от ассимиляции. Напротив, они компрометируют саму идею национального достоинства, превращая ее в оправдание страха и насилия.

Аслан Бзаров, специально для журнала "Новый ДОШ".